при всей снисходительности

Но при всей снисходительности к этому безапелляционному приговору, нельзя не заметить, что даже тот уровень исторических знаний не давал оснований для столь однозначно отрицательной оценки средневековья. Он исходил прежде всего из потребностей современной идейной борьбы и грешил недостатком историзма.

Но вот проходит 50—70 лет, и уже в ходе Великой революции, потрясшей Европу, а особенно после ее завершения, оценка средневековья резко меняется. В консервативной публицистике конца XVIII в., а затем в романтической историографии начала XIX а средние века предстают совсем в ином виде. Реакционные течения в романтизме видят в этой эпохе «золотой век» мира и социальной гармонии, освященной «гением христианства» (Ф. Шатобриан), времен прочных традиций, на которых зиждутся основы общества в противовес бурям и шатаниям пронесшейся недавно революции. Но и более либерально настроенные историки-романтики (О. Тьерри, Ф. Гизо, Р. Минье, Г. Галлам, Дж. Кембл, Ф. Пэлгрев и др.) и философы (Ф. В. Шеллинг, Г. В. Ф. Гегель) пересматривают свое отношение к средним векам. Они видят в этой эпохе уже не только полный упадок, невежество, безумства и суеверия, но время возмужания Европы, прогресса всех современных им ценностей, успехов третьего сословия, городов, их борьбы с угнетателями-сеньорами, роста центральной власти, развития наук, искусств. С этим периодом истории многие из них связывают возникновение классов и классовой борьбы. Завершением этой борьбы они считают Великую революцию во Франции, которую оценивают в общем положительно.

И реакционные, и либеральные романтики ищут в средневековье корни европейских народов и наций, «народного духа», в котором видят двигатель судьбы каждой из них, источник-фольклорной культуры. Они подчеркивают не только разрыв между современностью и далеким прошлым Европы, но и элементы преемственности, которые особенно восхваляются наиболее консервативными представителями этого направления. При всей односторонности оценок этой эпохи реакционными романтиками, которая звучала в их прямых призывах: «Назад к средневековью!», — в целом романтическая историография глубже проникла в жизнь, быт, мировосприятие, культуру средневекового человека. Даже такой своеобразный радикальный мыслитель как Жюль Мишле, антиклерикал и народолюбец, в 30-е—начале 40-х годов готов был признать, что в средние века церковь нередко укрощала грубую силу светской власти, вдохновляла своими идеалами крестовые походы, способствовала развитию готики, выражавшей стремление человеческого духа ввысь.

  • Digg
  • Del.icio.us
  • StumbleUpon
  • Reddit
  • Twitter

Комментирование закрыто.